kador (kador) wrote,
kador
kador

День Иерусалима

Сегодня начинаются празднования Дня Иерусалима
И мне кажется уместным привести этот отрывок.


Римский часовой на холме "Красивый вид" в северной части той местности,
где десять лет назад стоял Иерусалим, вдруг перестал зевать и пристально
посмотрел вдаль. Да, всадник не останавливался, он приближался. Теперь
было уже отчетливо видно, что его лицо - ярко выраженного еврейского типа.
Может быть, предстоит развлечение, может быть, если с ним нет достаточно
убедительных документов, удастся его подвергнуть осмотру и выяснить, цела
ли у него крайняя плоть. Ибо, как гласила находившаяся рядом надпись
по-латыни, по-гречески, по-арамейски, евреям не разрешалось вступать на
территорию бывшего Иерусалима и идти дальше этого места было запрещено под
страхом смерти. Иногда солдаты развлекались тем, что предоставляли людям,
в которых они подозревали евреев, идти дальше и уже потом осматривали их.
За эти десять лет, как удалось установить, евреи дважды действительно
проникали на запретную территорию.
Тем временем всадник приближался, ему было лет под сорок, резко
выраженные еврейские черты лица, одет просто. Он ехал прямо на часового.
Что он - дурак? Вот он остановил лошадь и приветствовал часового. Солдат
был добродушно настроен.
- Стой, человече, - сказал он, кивая головой на каменную плиту с
надписью.
Тем временем из караульного барака вышли остальные. Незнакомец вытащил
из кармана бумагу и протянул ее солдату.
- Позовите вашего начальника, - сказал он.
Так как на бумаге стояла печать губернатора, они позвали начальника.
Прочтя бумагу, тот оказал приезжему соответствующие почести.
- Разрешите проводить вас к полковнику, Иосиф Флавии? - спросил он.
Солдаты переглянулись. Это имя было им знакомо. С тех пор как они были
здесь расквартированы, еврею впервые разрешалось ступать по этой земле.
Губернатор предписывал, чтобы Иосифа пропускали повсюду, куда он
захочет пройти на территории разрушенного Иерусалима, и оказывали ему
всякое содействие. Начальник лагеря, полковник Геллий, хорошенько не зная,
как ему быть с этим знатным и неудобным гостем, предложил дать ему в
провожатые офицера; но Иосиф вежливо отказался.
И вот он брел по жаре через заброшенные пустоши, один. Когда десять лет
назад ему пришлось присутствовать при том, как, согласно обычаю, часть
полуразрушенного города опахали вокруг плугом, ему показалось, что плуг
прошел сквозь его собственное тело. Но это запустение и заброшенность,
которые он видел теперь, были еще хуже. События, происходившие здесь
десять лет назад, как бы возносили человека, прежде чем низвергнуть его в
бездну; теперь эта местность, расстилавшаяся перед ним, словно хотела
поглотить человека своей пустынностью и безжизненностью, и никто из
видевших ее уже не смог бы освободиться от обессиливающей скорби этого
зрелища.
Все медленнее тащился Иосиф с холма на холм. От огромного города
остались только башни Фасаила, Мариамны и Гиппика и часть западной стены,
Тит приказал сохранить их в знак того, как великолепно был укреплен этот
Иерусалим, который все же не устоял перед его счастливой судьбой. Все
остальное было искусно и энергично сровнено с землей, в полном смысле
слова, киркам, лопатам, машинам римлян пришлось немало поработать, чтобы
начисто раздробить гигантские плиты храма и многочисленных дворцов. Но они
выполнили свою работу добросовестно, до конца, это следовало признать. На
целый фут лежал повсюду желтовато-серый пепел; тонкая пыль, проникая через
одежду, набивалась в нос, рот, уши, пепел был повсюду, и над ним дрожал
яркий знойный воздух. Взгляд и нога Иосифа тщетно искали хотя бы клочок
земли, обыкновенной голой земли. Он не находил ничего, кроме
желтовато-серой, желтовато-белой пыли. Лишь изредка пробивался сквозь нее
стебелек сорняка или между осколками камней дерзко вылезало тощее фиговое
деревцо.
С трудом, подавленный, шаг за шагом, нерешительно погружая ноги в эту
пыль, отыскивал Иосиф дорогу. Он ли не знал свой Иерусалим; но нельзя было
даже отыскать русла былых улиц; Иосиф мог ориентироваться только по холмам
и долинам да по редким водохранилищам, которых солдаты не засыпали, ибо
сами нуждались в них.
Он взобрался наверх, в район храма, спотыкаясь о многочисленные
неровности почвы, опустив голову. Наверху он присел. Здесь некогда
властвовали наместники фараонов, затем князья иебуситов (*114), затем царь
Давид завоевал крепость и город. Много раз стены были сровнены с землей,
последний раз их разрушил Вавилон, но никогда за много тысячелетий город
не представлял собой такого безнадежного пустыря, как сейчас. В
потрясающей наготе вздымалась скала, на которой Авраам хотел принести в
жертву Исаака. Пуп земли, откуда эта скала выросла, святая святых, куда в
течение веков из года в год никто не смел вступать, кроме первосвященника
в день очищения. Теперь скала снова была нагой, какой она была, вероятно,
две или три тысячи лет назад, и над ней - ничего, кроме пустого синего
неба, и вокруг - ничего, кроме пепла да римских солдат, охранявших эту
пустыню, чтобы она пребывала пустыней во веки веков.
Стояла гнетущая жара, воздух дрожал, комары звенели. По пеплу пробежала
безобразная собака, вероятно, принадлежавшая одному из солдат, она
направилась к святая святых и злобно залаяла на одинокого путника.
А он сидел, полураскрыв рот, с отяжелевшим телом, весь покрытый пылью.
И в нем звучали безмерные жалобы Иеремии:
"Горе, горе! Как спокойно пребывала столица, не когда многолюдная, а
теперь подобная вдове, некогда владетельница народов. Непрестанно плачет
она ночью, и слезы ее на ланитах у ней, никто из друзей не утешает ее.
Удались, нечистая, кричат ей, и удаляются от нее, не прикасаются к ней.
Разинули на тебя пасть свою все враги твои, свистят и скрежещут зубами,
говоря: мы поглотили его.
Горе, горе! Словно тать в нощи, ворвался Ягве в собственный дом свои и
разрушил его" (*115).
Не каждому дано, чтобы древние стихи превратились для него в картины и
стали частью его души. Но в этот час отзвучавшая жалоба пророка стала для
Иосифа образом и вечным достоянием, неотделимым от его собственного
существа.
Запыленный, среди бесцветного пепла, он словно съеживался и все больше
уходил в себя, все глубже проникала в него пустынность этого места.
Мучительно вопрошал он: почему? Почему ворвался Ягве, словно тать в нощи,
в свой собственный дом? Иосиф знает, как все произошло. Он знает точно,
насколько Тит желал разрушения храма и все же не желал. Поэтому ясно, что
Тит был только орудием. И смешно допустить, чтобы этот капитан Подан,
чтобы эта гнусная рука, поджегшая храм, были чем-то большим, чем простое
орудие. Так почему же? Ответ римлян ничего не стоит, и ничего не стоит
ответ ученых, и ничего - ответ минеев. Чья-то вина здесь была, это ясно:
вина Рима и Иудеи, вина ученых-богословов и народа и вина, чудовищная
вина, его самого. "Да и да, согрешил я, да и да, преступал я, да и да, я
виновен" (*116). Но где начиналась вина и где она кончалась?
Резкое завывание заставило его опомниться. На одно безумно короткое
мгновение ему почудилось, что это Магрефа, стозвучный гидравлический
гудок, некогда возвещавший отсюда своим ревом о начале храмового служения,
слышный даже в Иерихоне. Но потом он понял, что это рога и трубы,
возвещавшие конец военного дня. Они зазвенели над пустыней, последовал
некоторый шум, смена часовых, слова команды. Затем стало темнеть. Иосиф
пустился в обратный путь разбитый.
Полковник Геллий и его солдаты были рады, увидев, что странный гость
сел на коня и уезжает.


Две тысячи лет евреи всего мира молятся "На будущий год в отстроенном Иерусалиме!" Амен!

Прошли те времена, когда евреям запрещался въезд в Иерусалим. Правда, настали унылые времена, когда нам запрещают там строить. Надеюсь, что новые Веспасианы и Титы так же уйдут в историю, как и их предшественники, а Иерусалим вечен! Еврейский Иерусалим.

Tags: Иерусалим, фото мужа
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment